«В одном бою — три самолета, за день — шесть самолетов, одной очередью — два самолета… Эти цифры кажутся фантастическими. Но никакой фантастики, никакого преувеличения тут нет. Воздушный бой был стихией Кожедуба. Ивана было нетрудно смутить чем-то на земле, поставить в тупик, но в воздухе он не знал ни сомнений, ни колебаний, ни неуверенности… Я много раз участвовал с ним в воздушных схватках, и всегда меня поражало отсутствие какой бы то ни было суетливости, удивительная расчетливость, целеустремленность Кожедуба. Если уж он атаковал, то сбивал самолет противника, как правило, одной очередью. Вообще, атаки Кожедуба были очень короткими — в этом их достоинство: противник и опомниться не успевал, как снова и снова нес урон»
Александр Куманичкин, Герой Советского Союза, летчик
Дело было 1 июня 1944 года под Яссами, в Румынии. В тот день, в девять утра, капитан Иван Кожедуб повел двадцатку истребителей «Ла-5» на прикрытие наземных войск. Погода стояла ясная, значит, от противника можно было ждать активности. Сразу над линией фронта нашим летчикам встретились около двадцати «Фокке-Вульфов-190». Они попытались навязать бой. «Ясно, — подумал И. Н. Кожедуб, — если нас пытаются связать боем — жди немецких бомбардировщиков». Наши самолеты приняли этот вызов, используя преимущество в высоте, но немцы втягиваться в «карусель» не стали, а повернули сразу на юго-запад. Может, у них кончалось горючее, а может, это был тактический прием.
И тут в наушниках раздалось: «Ястребы, ястребы, будьте внимательны! С юга, со стороны солнца, приближается большая группа пикирующих бомбардировщиков!» Кожедуб начал всматриваться туда, где полыхал раскаленный диск светила. За многие месяцы боев он уже привык к этому и даже не прикрывал глаза ладонью. И точно, со стороны Ясс он различил группу самолетов. Это были пикирующие бомбардировщики — «Юнкерсы-87». Всего около тридцати — плюс «мессершмиты» прикрытия. Боевая задача была ясна: не допустить противника на бомбежку наших частей. Углубившись за линию фронта, группа «лавочкиных» совершила боевой разворот и оказалась сзади и чуть выше немецких самолетов. Позиция была выгодной: стрелков пикировщиков слепило солнце, да к тому же хвостовая часть «юнкерсов» оказалась неприкрытой: «мессершмиты» отлетели вперед. На скорости, с солнечной стороны, двадцатка Кожедуба начала атаку. Строй противника был столь плотным, что Иван не успевал переносить огонь с одного самолета на другой и даже не следил — сбита или нет вражеская машина. Но несколько бомбардировщиков уже задымилось. Немцы беспорядочно сбросили бомбы и стали уходить на юг. Но не успели наши «Ла-5» перевести дух, как с запада появилась еще одна группа «юнкерсов» (самолетов тридцать) — и тоже с истребителями прикрытия. Кожедуб молниеносно принял решение разделить свои силы: часть советских пилотов должна будет связать боем «Ме-109», а часть займется «Ю-87». Сам он возглавил ударную группу, врезавшуюся в строй пикировщиков. Началась огненная «карусель».
Несколько «Ла-5» с повреждениями вышли из боя, а немцы всё прибывали и прибывали, вероятно, вызвали подмогу. Их было так много, что создавалось впечатление, будто советских самолетов в воздухе нет вообще: вокруг мелькали только черные кресты. Атакуя противника сверху, Кожедуб потерял высоту и на несколько секунд вывалился из схватки. Маскируясь облаком, немного в стороне от боя, он поднялся до 4 000 метров и решил осмотреться. Но тут в наушниках снова раздалось: «Ястребы, ястребы, приближается третья группа бомбардировщиков противника! Приказываю сбить ведущего!» Сбить ведущего — задача непростая, однако только этим способом можно сорвать налет: немецкий строй в таких случаях, как правило, распадался. «Понял вас! Иду в атаку!» — только и успел ответить Иван Кожедуб по радио. Он решил атаковать противника в лоб: сзади «Ю-87» надежно прикрывали «мессершмиты». Наш летчик прикрылся небольшим облаком и внимательно осмотрелся: главное, чтобы враг не зашел в хвост. Затем, вылетев из-за тучки, сравнял свой самолет по высоте с немецкими бомбардировщиками. Их ведущий летел впереди, и его было хорошо видно. Сначала немцы молчали, но когда расстояние сократилось, открыли ураганный огонь по истребителю Кожедуба: у них не выдержали нервы. Сам же Иван не спешил, выжидал подходящую дистанцию. Но вот самолет противника почти впритык к его машине. Его хорошо видно в перекрестие прицела. Пушки «Ла-5» бьют практически в упор. Немецкий самолет клюет носом, и Кожедуб проносится над ним впритирку.
Сквозь порядок «Ю-87» наш самолет проскакивает чуть ли не чудом, строй был такой плотный, что в два счета можно было столкнуться с бомбардировщиком противника. Теперь оставалось развернуться на сто восемьдесят градусов и взять курс на аэродром: задание выполнено. Но тут над самолетом Ивана Кожедуба пролетело несколько «фокке-вульфов». Они снизились на высоту «Ла-5» и начали стремительно разворачиваться. Не успел наш летчик опомниться, как немец был у него на хвосте, всего в каких-нибудь пятидесяти метрах. Иван даже испугался: «Сейчас расстреляют в упор, не успеешь оглянуться». Он передал по радио: «Веду бой один. Прошу помощи». «Крепись! — раздалось с земли. — Сейчас наши подойдут». «Страху не поддаваться!» — сказал себе Кожедуб и начал стремительно маневрировать, выполняя каскад фигур высшего пилотажа — лишь бы сбросить немца с хвоста. Но тот не отставал, очереди одна за одной поливали наш «Ла-5». Было слышно, как снаряды дробят хвостовое оперение. «Когда же у фашистов кончится боезапас?» — мучительно думал Иван, понимая, что силы противника тоже на пределе и долго такая погоня продолжаться не может. Он выжимает из своей машины предельную скорость… и отрывается! Теперь надо бросить самолет из стороны в сторону, чтобы у немцев сбился прицел. Но всё равно по спине ползет холодок, когда понимаешь, что противник еще сзади, хотя и не на опасной дистанции. И вдруг «фокке-вульфы» резко повернули назад: за ними мчались подоспевшие наши «яки». «Если б вы, друзья, пораньше прилетели… — подумал Кожедуб. — Жаль, не могу к вам присоединиться — стрелка бензомера на красной черте». В горле пересохло так, что не было возможности говорить. Поэтому, благополучно сев на своем аэродроме, Иван, спрыгнув с крыла, со своими товарищами объяснялся знаками.
Однако Ивану Никитовичу в тот день предстоял еще один боевой вылет, после полудня. Во второй раз он повел за собой уже не двадцатку, а восьмерку «лавочкиных». Целью было поддержать эскадрилью К. А. Евстигнееева, схлестнувшуюся с противником над линией фронта. Описание этого боя приводит сам Кирилл Алексеевич в своих воспоминаниях: «И мы ринулись на фашистов. Гитлеровцы ведут бой осторожно, не рискуют. Наверное, поняли, что перед ними не просто противник, а бойцы, способные сражаться, не щадя своей жизни. “Фоккеры” (“Фокке-Вульфы-190”), разбившись по парам, периодически заходят в облака и оттуда начинают атаки. Чтобы избавить группу от всяких неожиданностей, внезапности нападения, я даю команду одной четверке снизиться метров на пятьсот, а сам остаюсь под нижней кромкой облаков. Видя это, “фоккеры” отказались от своего тактического маневра. Поняли наш замысел.
Бой с “Фокке-Вульфами-190” еще не закончился, как появляется восьмерка “Ме-109”, за ней — “Ю-87”. Предупреждаю летчиков: “Быть внимательней! Новая группа врага. Грек! Набери высоту, подойди поближе. Экономьте снаряды!” — А сам думаю: “Откуда берутся, гады, будет ли этому конец?” Вдруг в эфире неожиданной радостной вестью неторопливый голос Ивана Кожедуба: “Кирилл! Держись, иду на подмогу!” Ликование охватило меня — сил словно прибавилось. Помощь пришла в самые трудные минуты боя, когда и горючего, и снарядов осталось совсем немного, а силы были столь неравны!
“Иван, наваливайся на “лапотников” (“Ю-87”) — их две девятки!” — передаю боевому другу краткую информацию о составе врага. — “А я займусь сто девятыми!” И почти на встречных курсах мы сближаемся с подходящими “мессершмитами”. Они открывают огонь — отвечаем тем же. Проходят считанные мгновения, а “лавочники” и “мессершмиты”, словно по единой команде, развернувшись на сто восемьдесят градусов, закручиваются в одну спираль. Мимо нас проносится шестерка Кожедуба и своими атаками, как тараном, разит подоспевших бомбардировщиков. Немецкие истребители растерялись: они пытаются ринуться к эскадрилье Кожедуба, чтобы защитить бомбардировщиков, но мы не даем им свободы выбора. И “сто девятые”, связанные боем, не могут оказать существенной помощи “лапотникам”.
Минут через семь бой закончился. Немецкие бомбардировщики, сбросив бомбы куда попало, беспорядочно уходят в западном направлении. Сопровождавшие их истребители последовали за своими подопечными. Возвращаемся в свой район, наши группы приняли прежний боевой порядок. Выше нас — восьмерка Кожедуба. А в моей не хватает одного самолета. Кого же? Спрашиваю Тернюка: “Грек, кого нет?” Отвечает Середа: “Шпынова.
Он подбитый вышел из боя”. В разговор включается Иван Кожедуб: “Мы троих кокнули. Остальные как?” “Держимся, — отвечаю я товарищу. — У меня горючее на исходе”. “Не задерживайся, уходи”, — советует Иван. Весь остальной путь летим молча. Все ребята очень устали. Скорость повышенная — аэродром близко. Надо запросить, как добрался Шпынов и дома ли он. Мою тревогу рассеивает ровный голос командира полка: “Жив-здоров. Вас ждет не дождется. Волнуется парень…”».
Мы рассказали об этих боях, чтобы показать типичные фронтовые будни Ивана Никитовича Кожедуба. Таких дней у него были сотни. Он, уже Герой Советского Союза, самый результативный летчик ясских сражений, бился на пределе возможностей, выжимая и из машины, и из своего организма максимум. Но кто смог бы догадаться еще десять лет назад, что из скромного и застенчивого украинского паренька вдруг вырастет настоящий воздушный ас?
Ваня Кожедуб родился 8 июня 1920 года в селе Ображеевка, на Черниговщине. С детства он, пятый ребенок в семье, был очень привязан к матери — Стефаниде Ивановне. Это была работящая, но очень болезненная женщина. «Здоровье у матери слабое, — вспоминал И. Н. Кожедуб, — но работает она много, ловко и проворно, никогда не сидит сложа руки. Она плохо слышит, часто сетует на глухоту, и от жалости к ней я начинаю плакать. Всхлипывая, хожу за ней следом. А иногда мать скажет: “Ой, сынок, мне что-то нездоровится”, — и, оставив работу, со стоном упадет на лежанку. И я готов бежать из хаты куда глаза глядят, лишь бы не слышать ее стонов. Но удерживает чувство тревоги за мать, желание помочь ей. Не отхожу от нее: то подам пить, то поправлю подушку».
Мальчик вообще, надо сказать, был склонен к слезам и разным фобиям. Он боялся коров, пожара и воды. Часто вскакивал ночью в слезах после кошмаров, навеянных рассказами подруг сестры о ведьмах и русалках. Тогда мать садилась на постель Вани, гладила ему лоб своей мягкой рукой, и сын успокаивался. Он рано научился читать и писать: его отец — церковный староста Никита Илларионович — сам много читал и в книжничестве воспитал Ивана, который любил перерисовывать на бумагу буквы с конфетных фантиков. У него был явный художественный талант, и все в семье думали, что Ваня в будущем станет живописцем. И. Н. Кожедуб тоже подумывал о профессии художника, но не меньше его привлекала военная служба: старший брат служил на среднеазиатской границе, и Иван буквально заслушивался его героическими рассказами о защите пределов Советского Союза. Но об авиации Ваня даже не думал. Однажды к ним в деревню прилетел самолет, и была возможность на нем прокатиться, но Иван отказался садиться в кабину — так в те годы боялся неба (потом это пройдет). Интерес к авиации в нем проснулся гораздо позже, когда он учился в химико-технологическом техникуме в городе Шостке, в который поступил в 1934 году, после выпуска из средней школы. Некоторые его товарищ